Ардак МАЛАЕВА. ЩИТ ВРЕМЕНИ И МЕЧ ПРОСТРАНСТВА. Часть 2
Ардак МАЛАЕВА. ЩИТ ВРЕМЕНИ И МЕЧ ПРОСТРАНСТВА
Продолжение. Начало на первой странице
Отождествляя Родину, питающую нас на протяжении жизни живительными
соками родной земли, с образом матери, кормящей своей грудью ребенка, мы
тем самым обращаемся к одному из самых древних архетипов человечества.
В минуты роковой опасности эта идея находит свое и буквальное, и
иконографическое воплощение в широко известном плакате времен Великой
Отечественной войны: «Родина-мать зовет!».
Как известно из психоанализа, зарождение этнических стереотипов есть
результат функционирования, прежде всего защитных механизмов
человеческой психики.
Согласно теории этнической стратификации С. Шибутани, этнические
стереотипы появляются как результат осуществления борьбы за ресурсы.
Здесь функция этнических стереотипов защита и сохранение первенства в
социальных, политических, экономических областях.
Когнитивная психология определяет появление этнических стереотипов как
результат процесса стереотипизации (схематизации, генерализации),
соответственно функция стереотипа – познавательная, обобщающая функция.
В исследованиях социальной установки аффективный компонент стереотипа
появляется: во-первых, в результате функционирования защитных механизмов
человеческой психики. Во-вторых, в результате прочной фиксации извне
определяющей его социальной общности.
Суммируя все эти воззрения, можно сказать, что основная функция стереотипа – функция защиты.
Так, в призыв «Родина-мать зовет!» естественно вплетаются и ранее
упомянутый нами инстинкт защиты территорий, и этнические стереотипы,
основная функция которых, как мы выяснили – функция защиты.
Родина – расширенное понятие нашего первичного представления о матери, в
котором доминирует эмоциональный компонент. Отдать другому, пусть даже
по соглашению о «спорных территориях», часть своей родины – значит
поступиться частью того, что не может быть предметом какого-либо торга.
Это значит поступиться своей безопасностью. Ибо, отступив один раз на
полшага, нельзя быть уверенным в том, что следующий шаг не станет
началом позорного бегства.
Выходивший на поле боя кочевник, вооруженный лишь режущим и колющим
оружием, знал, что вокруг него простирается ровная и чистая степь, где
негде спрятаться и некуда убежать от смерти, и есть только один способ
ее избежать – это превозмочь и победить смерть в образе врага. Реликты
этого подсознательного убеждения, я уверена, проявляются в спорте,
особенно в единоборстве: на борцовском ковре или боксерском ринге, где
потомки кочевников побеждают в поединках вопреки всем, почти идеальным
условиям, созданным для тренировки тела и духа их соперников. Боевой дух
кочевников был выкован столетиями борьбы в открытом поле, и это знали
или же интуитивно чувствовали советские военачальники, выставившие под
Москвой в декабре сорок первого года 316 стрелковую дивизию,
сформированную в степях Казахстана. Всегда побеждает тот, кто сильнее
духом. Старший лейтенант Бауржан Момыш-улы тоже это знал.
Потому чрезвычайно важно поддерживать у народа уверенность и
убежденность в сильной Родине, способной защитить своих граждан. Тогда
уверенность и убежденность граждан защитит государство.
Готовность умереть за родину может и покажется кому-то анахронизмом в
рациональном и рассудочном мире, однако она вполне согласовывается с
первообразами бессознательного, порождающего любую мысль, и потому в
прямом и переносном смысле претендует на истинность в последней
инстанции.
Что же прежде всего характеризует «последнюю инстанцию»? Для того, чтобы
ответить на этот вопрос, нам придется раскрыть содержание формулировки
определяющей человека как центр, как сердцевину и источник деятельности,
которая является его периферией, оказывающей формирующее воздействие на
центр, то есть на самого человека.
Данная формулировка проистекает из теории деятельности А.Н.Леонтьева,
анализируя которую, В.К. Шабельников выделяет два момента, которые, по
его мнению, особенно важны для понимания природы психики. Во-первых,
предметный и материальный характер психики определяется тем, что
практическая деятельность человека рассматривается как система,
детерминирующая формирование и природу психики. Во-вторых, сами
психические процессы тоже рассматриваются в качестве особой формы
предметной деятельности, представляются как внутренняя деятельность,
имеющая и природу, и строение, аналогичные внешней практической
деятельности.
Многообразная деятельность человека, в конечном счете, замыкается на нем
же самом. Строит ли он мосты или спасает от исчезновения редкие виды
животных и растений, штурмует космос, завоевывает себе место на
Уолл-Стрит или же добивается руки и сердца своей возлюбленной.
Не вдаваясь в детальный обзор всего того, что может подразумевать под
собой понятие «деятельность», для нас важно выделить из всего
многообразия форм деятельности понятие «ведущей формы деятельности». Под
этим понятием мы будем подразумевать основной вид или тип деятельности,
характерный для той или иной этнической или какой-либо другой группы.
Так, ведущей деятельностью для индейцев сиу являлась в свое время охота
на бизонов, для кочевых казахов ведущей формой деятельности было
скотоводство, индейцы юрок занимались преимущественно рыболовством и
торговлей, узбеки торговлей и земледелием. Ограниченные пределы обитания
индейцев юрок могут наглядно проиллюстрировать собой тезис о том, что
ведущий тип деятельности обуславливается, прежде всего, ландшафтом или
средой обитания, задающей и диктующей ту или иную форму деятельности.
Отсюда должно быть понятно, почему в эскимосском языке существует свыше
нескольких десятков наименования снега, а в казахском можно встретить
практически непереводимые на другие языки скотоводческие термины, к
примеру, предназначенные для различения масти лошадей. Таким образом, на
протяжении веков на определенной территории складывался конкретный тип
деятельности, культивируемый проживающим на данных землях народом. «Человек всю жизнь от первого толчка «in intero» до последнего вздоха
формируется в обладающих географической и исторической когерентностью
группировках: семье, классе, общине, нации, – пишет Эриксон. – Будучи
всегда организмом, эго и членом общества, он постоянно включен во все
три процесса организации: его тело подвержено действию боли и
напряжения, ЭГО – действию тревоги, а как член общества он чувствителен к
страху исходящему от его группы». В другом месте Эриксон утверждает,
что «историко-географические перспективы и экономические цели и средства
содержат в себе то, что группа усвоила из своей истории, и поэтому
характеризует концепции действительности и идеалы поведения, которые
невозможно подвергать сомнению или частично изменить без угрозы самому
существованию» (Эриксон, 1996).
Таким образом, на первый план выходят два чрезвычайных фактора: фактор
Времени и фактор Места. Звеном, связующим эти факторы, является человек,
а именно отдельная личность, проживающая в определенный период времени
на определенной территории (части земного шара), жизнь которой
согласуется с ритмами родной земли посредством исторически сложившегося
типа ведущей деятельности, характерного для данного сообщества.
Резкое изменение типа производственно-хозяйственной деятельности чревато
непредсказуемыми последствиями. Например, насильственное осуществление
Советской властью мероприятий по оседанию кочевых казахов в 1930-х годах
не только подвели народ к опасной черте физического исчезновения, но
глубоко травмировали идентичность казахов, внося в нее невозможные и
потому отторгаемые коррективы в поведенческие нормативы.
Первое десятилетие после революции 17 года угроза разрушения
традиционного казахского общества была небольшой, так как повсеместно
сохранились прежние биосферно фиксированные виды деятельности. Первый
мощный удар был нанесен в результате политики коллективизации и
насильственного перехода к оседлости, приведшей к гибели от голода более
двух миллионов казахов.
В течение нескольких лет биосферно-согласованный образ жизни,
детерминировавший развитие личности и общества, был отброшен за
«ненадобностью».
Вторым ударом, сильно подорвавшим природную базу традиционной экономики и
психологии, был глобальный биосферно-экономический передел республики в
последние десятилетия, в результате чего сложилась биосферно-социальная
ситуация, которая неизбежно породила глубокий кризис традиционной
психологии казахов. Если прежний биосферно-согласованный тип культуры не
способствовал выделению личности из социума, где каждый жестко к
чему-либо привязан (семье, роду, группе) и прочно увязан со своими
социальными группами психической зависимостью, движим в поступках
мнением окружающих, и где семейно-родовой тип производства создает
жесткие многоуровневые иерархии, где каждому в зависимости от его
возраста и положения задается содержание деятельности и тип поведения,
то принципиально изменившиеся биосферные условия требуют изменения ритма
жизни, развития промышленной экономики, которая в свою очередь требует
индивидуального творчества, что неизбежно приведет к изменению типа
связи в отношениях личности и общества. Однако в целом все гораздо
сложнее. Будучи разрушенной в своей биосферно-экономической основе,
традиционная психология казахов еще глубоко сохранна в своих
культурно-этнических и политических структурах. Структуры же эти,
сформировавшиеся на основе прежней деятельности, именно в силу их
уходящего характера становятся особенно дорогими (Шабельников, 1994).
Сегодняшний кризис рассогласования структур с разрушенными условиями
биосферы начался гораздо раньше, когда постепенная индустриализация
вместе с вытеснением прежних форм хозяйства привела к вытеснению
традиционных национальных форм сознания, в частности, языка, которые в
новых условиях переходят на роль частных органов в новой системе. Но
если возникают детерминирующие их противоречия, то они могут
развертываться как сейчас, однако кризис перерождения неминуем и требует
принципиально нового типа отношений, сообразного с более широкой и
гибкой системой жизнедеятельности.
Такой переход, связанный с разрушением прежних схем и представлений, развивается неодинаково в различных регионах республики.
На наш взгляд, это, прежде всего, связано с особенностями этнокультурной
среды, сложившейся в последние десятилетия в северных и южных районах
республики, и особенности эти кроются в биосферном механизме
существования этноса, который повлек за собой изменение напряжений
биосферного поля, направляющего логику развития и перестройки того или
иного типа этнокультурной среды. Принципиально изменившиеся биосферные
условия требуют совершенно другого ритма жизни и вместе с тем изменения
психологии людей.
Необходимыми условиями таяния жестких структур является полиэтничность и
поликультурность, которые, в свою очередь, определяют тип той или иной
этнокультурной среды. Естественно, по отношению к исследуемым регионам
можно говорить об их полиэтничности, но поскольку речь идет о различных
темпах перестройки, то следует остановиться на основных группах (в
республике проживает примерно около 114 национальностей), которые наряду
с коренным казахским этносом составляют этнокультурную среду.
На севере республики такими образующими являются русские, украинцы,
немцы, белорусы и др. Переселение на землю, где веками жил казахский
этнос, имевший соответствующие данной биосферной зоне формы жизни,
культуру и традиции, принципиально изменял психологию переселенцев. С
другой стороны, мы должны учитывать, что подавляющее большинство уже
пережило разрушение своих национально-специфических форм деятельности и
разрыв традиционных связей, потеряло реальные силы биосферы,
организующие их национальную психологию. «Поэтому сегодня мы имеем в
этой массе населения индивидуально ориентирующихся людей, гораздо более
подготовленных к включению в мировую интернациональную экономику и
культуру, чем, например, русское население России или украинское
население Украины» (Шабельников, 1992).
На противоречия, переживаемые коренным населением в связи с резкой
сменой привычных схем жизнедеятельности, нанизываются противоречия,
связанные с большим потоком мигрантов, несущих собой иную культуру, иные
традиции и ценности. Столкновение с такими глобальными препятствиями
создало напряжение всей ситуации и кризис переориентировки. Появление
таких экстремальных противоречий в жизнедеятельности требовало
индивидуальной предприимчивости, образования людей, словом, нужно было
кардинально перестраивать и организовывать новые типы деятельности. Эти
перестроечные процессы на севере шли резче, т.к. взаимодействовали
культуры с разным типом самоопределения. Казахская этнокультура
относится к культуре с самоопределением личности через иерархию, где
статус человека существует не сам по себе, а приобретает силу только
относительно других статусов, и человек может пользоваться своим
статусом только тогда, когда другой признает и уважает его. А при таких
разрушениях культурной среды, которая прежде гарантировала с момента
рождения последовательность восхождения по ступеням социально-возрастной
иерархии, личность в целом теряет смысловую ориентацию и какую-либо
перспективу саморазвития.
Иначе сложилась целостная детерминирующая ситуация на юге страны. Здесь
противоречия, разрушающие традиционные структуры, не были столь
экстремальными как на севере, поскольку поле, детерминирующее развитие
этнокультурной среды в этом регионе, организовывалось несколько иначе.
Кризис рассогласования социально-экономических и психологических
структур с биосферными условиями проходил не столь резко, так как
исторически сложившиеся способы жизнедеятельности в этом регионе не
требовали такого явного социоструктивного перерождения, как на севере
республики. Новая социалистическая система не вступала в противоречие с
существовавшими схемами жизнедеятельности, поскольку эта «новая» схема
жизнедеятельности не затронула по существу прежние геобиосферные условия
жизни. Поэтому в отношении юга можно говорить о действительно
постепенной замене прежних систем хозяйствования на новые, где
национальные формы сознания и, в частности, язык не были так вытеснены,
как в других регионах. Эта «постепенность» изменений обеспечивалась, с
другой стороны, и схожестью культур, образующих этнокультурную среду.
Казахи, узбеки, турки, татары, составляющие основное ядро этой среды, –
это носители родственных культур, определяющих себя через иерархию, в
которой личность ощущает себя неотрывной частью социальной группы.
Таким образом, говоря о полиэтничности среды как одном из главных
механизмов таяния жестких структур, мы должны исходить из существования
двух ее типов.
Первый тип, который сложился в южном регионе республики, где в
большинстве своем соседствуют культуры, соответствующие той
геобиосферной ситуации, в которой формировались. Кроме того, у казахов и
других этносов, образующих полиэтническую структуру этого региона,
исторически сложившиеся способы жизни, традиции культуры практически не
были разрушены (выше мы говорили о постепенном вхождении в кризис).
Иначе складывался второй тип полиэтнической структуры в северной части
страны. В состоянии кризиса находились как сами казахи, так и мигранты –
русские, украинцы, белорусы, немцы и др. Ведь по существу и коренное
население, и мигранты оказались в одном психологическом состоянии. И
тем, и другим нужно было перестраивать тип деятельности (а может
создавать новый), приспосабливая его к новым условиям жизни. Казахам,
жившим в гармоничном единении со своими геобиосферными условиями, нужно
было согласно указу остановиться и перестроиться; естественно, никакой
речи о внутреннем мотивировании в такой ситуации быть не может. Нечто
похожее на внутренний мотив присутствовало у мигрантов, но существенным
моментом является то, что переселенцы пережили разрыв с породившей и
сформировавшей их биосферной ситуацией.
Следовательно, логика развития этнокультурной среды в зависимости от
механизма образования полиэтничности и поликультурности соответственно
по-разному будет формировать и перестраивать структуру личности. Исходя
из положения П.Я. Гальперина о двух типах ситуаций, можно рассматривать
полиэтничность по типу согласования и рассогласования с внешним полем.
Первый тип полиэтнической структуры – это согласованный, где есть
слаженность и неразрушенность отношений между медленно (постепенно)
меняющимися детерминирующими ситуациями жизни и готовыми механизмами
действования.
О втором типе можно говорить как о рассогласованном типе, когда условия
жизни идут вразрез с имеющимися механизмами действования в той или иной
ситуации.
Таким образом, можно говорить об определенной поликультурной
согласованности индейцев юрок и белых американцев, и по аналогии с ними,
узбеков и русских на основе принадлежности и тех и других к оседлым
земледельческим культурам.
Соответственно рассогласование, когда условия жизни идут вразрез с
имеющимися механизмами действования, можно наблюдать во взаимоотношениях
индейцев сиу с американцами, а также кочевых казахов с русскими.
Можно позавидовать цельности и непротиворечивости человека, который всю
жизнь живет на одном и том же месте, никуда не выезжает из родного
селения и не собирается его покидать, так как ему здесь хорошо. История
жизни этого человека неразрывно связана с местом его рождения, оттого
его можно уподобить дереву, корни которого питаются соками родной земли.
Индейцы юрок, игнорирующие остальную часть вселенной, кроме своей
родины, – пример того, как фактор места становится абсолютной, и потому
определяющей всю остальную жизнь, величиной.
Человеку, которому довелось родиться в обществе, где одно и то же место
является единственной декорацией, на фоне которой разворачиваются все
события, нет нужды выстраивать координатные оси и выверять точки
отсчета. Его будущее предопределено и неразрывно связано с родной
землей, о которой он призван заботиться денно и нощно с момента своего
рождения. Сообщество, в котором он растет и воспитывается, имеет столь
же четкие и недвусмысленные правила общежития, как и ясный свет дня,
освещающий неизменный на протяжении веков окружающий ландшафт. Исходя из
этого можно предположить, что ставший притчей во языцех консерватизм
Англии или закрытость традиционного общества Японии обуславливаются,
прежде всего, тем, что это островные государства.
Здесь не знают простора. «Западноевропейский человек чувствует себя сдавленным малыми
размерами пространств земли и столь же малыми пространствами души. Он
привык полагаться на свою интенсивную энергию и активность. И в душе его
тесно, не пространно, все должно быть рассчитано и распределено», – пишет Н.Бердяев, противопоставляя западноевропейскому человеку «расплывшегося в пространстве» русского человека. «Но
необъятные пространства России тяжелым гнетом легли на душу русского
народа. В психологию его вошли и безграничность русского государства, и
безграничность русских полей. Русская душа ушиблена ширью, она не видит
границ, и эта безгранность не освобождает, а порабощает ее» (Бердяев, 1990, с. 67).
Тоска Бердяева – если вспомнить о его происхождении – тоска осевшего на
земле кочевника. Она схожа с тоской томящегося в резервации
кочевника-индейца, которому отказано в главном – в движении. Ибо
движение в пространстве – это способ жизни кочевника. Если земледельцы
проживают время в ожидании урожая, то кочевники проживают пространство в
поисках хлеба насущного.
Кочевники знают, как управляться с пространством, и используют его так
же, как инструментально используют время земледельцы, определяя время
посева, жатвы или прополки.
Меры расстояния, используемые в казахском языке, зачастую, так или
иначе, связаны с разными способами преодоления пространства. Например: Ок атым, ок жетер жер – «расстояние полета стрелы», oqtam –
«полет стрелы», bir oqtam jer – «расстояние, измеряемое полетом стрелы».
Это выражение зафиксировано Махмудом Кашгарским. Оно встречается во
всех тюркских языках. Ат шаптырым жер – «расстояние, пробегаемое лошадью на скачках». В
некоторых тюркских языках это расстояние чаще 40 верст; Ат чабыш –
«дистанция для скачек», которая в некоторых случаях достигала 50 км; Ат
шаптырым – пробег лошади без отдыха, около 14 – 25 верст. Кунан шаптырым жер – «пробег трехгодовалого коня», это примерно 8 – 10 км.
Тай шаптырым – «пробег стригунка», данная дистанция на 3-5 км меньше предыдущей меры. Бiр кош жер – при помощи данного сочетания передается понятие
протяженности (одной) перекочевки: утром в 5 – 6 часов аул грузится и
вечером с закатом солнца прибывает к определенному месту, это
расстояние, равное 25 – 30 км. Шалкар кош – «расстояние (одной) полной кочевки». Козы кош жер – «перекочевка на близкое расстояние, буквально, ягнячья перекочевка». Айлык жол – «путь который преодолевается за месяц (одну луну)». Кундiк жер – «расстояние дневного пути». Тундiк жер – «расстояние, проезжаемое за ночь» и т.д.» (Ахмедова, 1975)
Как тут не вспомнить о романтических переходах в «две луны», известных нам из детских книжек про индейцев.
Читая Бердяева, трудно избавиться от ощущения, что пространство – обуза
для русского человека. Даже из приведенного отрывка явствует, что
пространство – нечто приобретенное и несвойственное для изначально
пешего русского человека. Безграничность русских полей – лишь следствие
безграничности русского государства – этот вывод вытекает из построения
Бердяевской фразы.
Московское княжество, позаимствовавшее у Золотой Орды тип
государственного устройства, быстро освоившее методы завоевания
пространства и через это превратившееся в могущественную империю, в
сущности до сих пор не знает, что ему делать и как поступить с огромными
своими завоеваниями.
«Через исторический склад русской государственности сами русские
пространства ограничивали всякую ответственную самодеятельность и
творческую активность русского человека. Это порабощение сил русского
человека и всего русского народа оправдывалось охранением и
упорядочением русских пространств», – пишет Н.Бердяев, (Бердяев, 1990,
с. 68-69).
Будучи по природе своей мирными земледельцами, жителями лесов,
охотниками и собирателями плодов и кореньев, русские стали завоевателями
поневоле. И такими завоевателями их сделали завоевавшие когда-то их
земли кочевники – татаро-монголы.
Оттого идентичность оседлого русского человека травмирована
пространством, с которым он не в состоянии совладать, ибо это
противоречит его изначальному устройству. Отсюда у русского человека
тяга и зависть к огороженным и ухоженным садам и грядкам аккуратной и
маленькой Европы и ненависть ко всему азиатскому, все еще безраздельно
буйствующему в его душе, подобно дикому сорняку. Тяга к одному и
неприязнь к другому. Логика этой двойственности имеет глубокие корни в
давних и долгих спорах западников и славянофилов, и, уж конечно,
присутствует в противопоставленности «Евразии» и «Азиопы».
Владеть пространством (то есть Азией) и жить в нем (то есть в Азии) не совсем одно и то же.
Нельзя подчинить себе простор, но можно и нужно к нему приспособиться – и
это хорошо знали кочевники, умевшие находить общий язык с природой.
Потому жизнь кочевника циклически повторяла все циклы природы. Жизнь для
кочевника – это движение по кругу пространств. Остановить кочевника –
значит оставить без движения само пространство, без которого оно
превращается в безжизненную пустыню.
Использованная литература:
1. Амрекулов Н., Масанов Н. Казахстан между прошлым и будущим. Алматы. 1994.
2. Ахмедова Ж.Ш. Казахские народные наименования понятий об измерениях.
Автореферат на соискание ученой степени кандидата филологических наук.
Институт языкознания АН КазССР. Алма-Ата, 1975 (специальность
10.02.06.).
3. Бердяев Н. Судьба России. Москва, «Советский писатель», 1990.
4. Гальперин П.Я. Введение в психологию. Москва, Издательство Московского Университета, 1976.
5. Малаев А.К. Киiз туырлыктагы коркем шежiре//журнал «Жулдыз» № 4, 1995. с.164
6. Шабельников В. К. Психика как функциональная система. Алма-Ата, «Мектеп». 1986.
7. Шабельников В. К. Психологические следствия полиэтнического и
моноэтнического развития. в. сб. «Национальное и интернациональное в
воспитании». Алматы, 1994 г. С. 55-56.
8. Шабельников В. К. Демократизации Востока: психологические проблемы//журнал «Развитие личности» № 1, 1997, с.89.
9. Шабельников В. К. Методологические проблемы изучения механизмов
сознания и роли национальной психологии в социальном развитии.
Становление сознания и психологические проблемы развития личности.
Алматы, 1991, с. 7 –22.
10. Шабельников В. К. Геобиосферная детерминация социальных процессов и конфликтов. В сб. «Нации разные, но мир один», 1992.
11. Эриксон Э.Г. Детство и общество. СПб, «Ленато», АСТ, 1996.
12. Юнг К .Г.. Проблемы души нашего времени. М, «Прогресс», 1994.
